Великие каталонцы

Постмодерн в предверии модерна

Барселонский фантазёр, опередивший своё время и ставший символом целой эпохи в архитектуре.

Священный сумбур — фасад храма Саграда Фамилия — невероятного творения безумной фантазии Антонио Гауди — казался мне одним из тех песочных замков, которые мы с мальчишками любили сооружать в детстве на балтийском взморье.

Берешь в ладонь горсть сырого песка, выдавливаешь по капле вниз, и из этих случайных капель, чуждых рациональному расчету, вдруг начинают вырастать башни. Первая, вторая, третья… Все похожи, но ни одна не повторяет другую. Каждая индивидуальна. Каждая сложилась так, как легли падающие капли. Каждая зависит не столько от тебя, сколько от случайного дрожания пальцев, случайного дуновения ветерка, случайного движения миллионов мельчайших песчинок. И замок выходит не таким, каким его видишь ты, а таким, каким его видит Бог.

Многие полагают, что именно Бог управлял рукой творившего в Барселоне Гауди. Это особенно сильно ощущаешь, приехав из Петербурга, построенного на рациональном расчете, вопреки природе и, скорее всего, вопреки высшему замыслу.

Барселона Гауди — глубоко индивидуальна и по-своему сумбурна. Точнее, она видится нам сумбурной. Как Божий замысел, недоступный человеческому пониманию.

Идея розы

Модерн — это творческая эволюция. Современник Гауди — француз Анри Бергсон — так и назвал свой главный философский труд, основанный на предположении о том, что сознательное существо не вписывается ни в какие стандарты. Оно постоянно меняется. Меняясь, созревает. Созревая, творит само себя.

Тот, кто только копирует образцы, не помогает творить Создателю. Надо понять, как устроен мир, и трудиться совместно с Богом. Лишь тогда можно стать по-настоящему оригинальным. В этом состояла философия самого Гауди.

Однажды на стройплощадке архитектор буквально довел до слез каменщика, заставляя его вновь и вновь переделывать декоративную розу, украшающую фасад. Наконец, мастер сам взял резец и завершил работу. Ведь каменщик вырезал конкретную розу с натуры, тогда как Гауди требовалась идея розы.

🌍
Эпоха была многолика, но едина — мы привыкли к слову «модерн» так же, как французы и бельгийцы — к «ар нуво», немцы — к «югенд-стиль», австрийцы — к «сецессион». Испанцы же говорили «модернизмо». Гропиус, Салливан, Ле Корбюзье восхищались как духом, так и профессионализмом творений Гауди. А для Оскара Нимейера он был символом современности.

Гений или сумасшедший?

Гауди — сын ремесленника-котельщика — родился в 1852 г. в маленьком городке неподалёку от Барселоны. Рыжий и голубоглазый, словно специально отмеченный Богом, он не походил на типичного испанца. Да, в общем-то, он им и не являлся. Как каталонец, он был испанцем и неиспанцем одновременно.

На выпускном экзамене про него сказали, что Гауди — либо гений, либо сумасшедший. По всей видимости, верно было и то, и другое. Истинный модерн требует безумия.

Вариации рая

Впрочем, то, что стремился создать мастер, не могло измеряться мерками стандартной сметы. Гауди часто фантазировал прямо по ходу дела. Он мог начинать стройку, не имея готовых чертежей. Он мог выстроить рабочих перед фасадом здания, подготовленного для облицовки, и заставить их прикладывать поочередно кусочки мозаики к стене, дабы мэтр неторопливо выбрал нужное ему сочетание цветов.

🤝
Счастливый случай — промышленник, эстет и меценат Эусебио Гуэль стал идеальным заказчиком для Гауди. «Я наполняю карманы дона Эусебио, — жаловался его бухгалтер, — а Гауди их опустошает». В построенном дворце Гуэль архитектор использовал 127 колонн, ни одна из которых не повторяла другую.

Говорят, что в первый день после завершения строительства дворца некий прохожий воскликнул: «Какая странная и необычная вещь!» Это и было то, что требовалось Гуэлю. Модерн не мог быть стандартным, привычным. Необычность становилась содержанием целой эпохи.

Недобрый святой

Лет за 10–12 до открытия работ в парке Гауди начинает всё более глубоко погружаться в католицизм. На пару месяцев отправляется он в монастырское уединение. Духовная ломка, её причины и последствия остаются личной тайной мастера. Однако внешние проявления внутреннего кризиса поражают наблюдателей. Гауди проходит через жесточайший пост, долго не встает с постели и погружается, по сути дела, в «глубокий летаргический сон».

Вне поста архитектор придерживается вегетарианства и ест мало, держа желудок наполовину пустым, дабы оставить место для Бога. Еда не должна отвлекать от работы. Лишь в чистой воде этот мученик себе никогда не отказывает.

Похоже, что творчество своё, свои упорные попытки материализации духа Гауди рассматривает как данное свыше наказание. Нетерпимость ко всему, что становится на пути такого рода творчества, с каждым годом всё больше захватывает архитектора.

Грех гордыни — Гауди презирал не только современников, но и классиков, пренебрежительно отзываясь о Ван Эйке и Рембрандте, о Сикстинской капелле Микеланджело. Даже с королём, посетившим как-то его стройплощадку, Гауди отказывался говорить на каком-либо ином языке, кроме каталонского.

Memento Mori

Странное впечатление оставляет Каса Батльо. Игривость и гибкость форм, демонстрирующие попытку создать жилище нового столетия, в котором человеку будет легко и радостно. Но тут же следует неожиданный удар. Балконные ограды представляют собой как бы сколки человеческих черепов — страшные маски с прорезями для пустых глазниц. Тонкие колонны напоминают кости. Помни о смерти.

Каса Мила («Ла Педрера» — каменоломня) — огромный многоквартирный дом, который должен был стать образцом удобного жилья. Это одновременно и каменная гора, и море, покрытое волнами. И лишь на крыше дома, где столпились безглазые каменные монстры, мастер вновь отдал дань преследовавшим его ужасам. Помни о смерти.

Смерть настигла Гауди, когда он строил Саграда Фамилиа. Собор представлял собой один из ранних заказов, сделанных мастеру, но в то же время он оказался последней его работой. Строительство началось, когда архитектору было чуть больше тридцати, но не завершилось и по сей день.

Летом 1926 года убогий неопрятный старик шёл по улице Барселоны, не обращая внимания на быстро приближающийся трамвай. Сбитое тело не смогли своевременно опознать, и лишь впоследствии в больнице для бедных выяснилось, что умирает сам Антонио Гауди.

Так чем же был феномен Гауди? Удивительной сказкой эпохи модерна, эпохи, по историческим меркам, слишком уж краткой? Или в фантазиях Саграда Фамилиа и парка Гуэль просматриваются линии архитектуры будущего?

Ещё лет тридцать назад в годы величия Миса ван дер Роэ мы наверняка выбрали бы первый ответ. Но сейчас, в эпоху постмодерна, маргинальность творений Гауди не столь очевидна. Появилось много работ, родственных ему если не по форме, то по духу.

Музей Гугенхайма в Бильбао и «Танцующий дом» на набережной Влтавы в Праге — плоды фантазий Фрэнка Гэри. «Хундертвассерхауз» в Вене. И даже «Безумный дом» в Тель-Авиве вблизи средиземноморского променада. В каждой из этих построек — больше автора, чем потребителя. Больше творчества, чем рынка. Больше индивидуального, чем общего. А это значит, что Гауди жив.

Источник: www.peoples.ru

← Назад к Антонио Гауди